My Virtual Reading Room

Translator's note: Arcady Hait is from the same time period and group of humorists as Zhvanetsky, one of whose pieces I showed here before--"One Day, on TV..."
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

У англичанина есть жена и есть любовница, но он любит жену. У француза есть жена и есть любовница, но он любит любовницу. У еврея есть жена и есть любовница, но он любит маму.

К чему я это говорю?.. Чтобы вы знали, что такое еврейские мужья. Если не знаете, то я скажу: еврейский муж – это самолет, потому что на земле от него нет никакой пользы.

An Englishman has a wife and a mistress, but it's the wife he loves. A Frenchman has a wife and a mistress, but it's the mistress he loves. A Jew has a wife and a mistress, but it's his mamma he loves.

Why am I telling you this?...So you would know what Jewish husbands are like. If you don’t know, then I will tell you: a Jewish husband is like an airplane, because he is of no use to anyone on the ground.

Впрочем, не буду отвлекаться, расскажу все по порядку.
Мой первый муж, Изя, был порядочный человек. Честный, скромный, не швицер, не фасонщик. У него был только один недостаток: он был шибко партийный. Когда его в первый раз увидела моя мама, она сказала всего три слова: а ничтожество, а гурнешт, а коммунист. А от себя добавлю: не просто коммунист, а мишигенер коммунист.

However, I won’t digress and will tell you everything in order. My first husband, Izya, was a decent man. Honest, modest, not a dandy and not a show-off. He had only one flaw: he really believed in the Communist Party. When my mother saw him for the first time, she said just three words about him: a nothing, a Gurnesht, a communist. And I myself will add: not just a communist, but a mishigener communist.

В первый же день свадьбы он повесил у нас в спальне портреты Маркса и Энгельса. Я говорю:
– Изенька, мне неудобно переодеваться перед незнакомыми людьми.
– Что значит «незнакомыми»? Это вожди мирового пролетариата! И я хочу, чтобы они висели здесь.
Я сказала:
– Ладно, ладно, успокойся! Хорошо еще, что ты их не положил с нами в кровать.
А про себя подумала: «Что я буду из-за них ссориться? Хочет – пусть висят, чтобы они уже все висели».


The first day we were married, he hung up the portraits of Marx and Engels in our bedroom. I said to him,
“Izya dear, I don’t feel comfortable changing my clothes in front of strangers.”
“What do you mean, ‘strangers’? These are the leaders of the world proletariat! And I want them to be hanging here.”
I said, “All right, all right, calm down! It’s a good thing, at least, that you didn’t put them into the bed with us.”
And to myself, I thought, “Why should I quarrel because of them? If he wants them to, let them hang here. In fact, I wish all of them were hanging already.”


По ночам мой Изя не спал и не давал заснуть мне. Нет, не то, что вы думаете, его волновало совсем другое: чтобы коммунизм победил во всем мире. Хотя, что этот мир сделал ему плохого – я не знаю!
Но мало того, что он был ненормальный, он еще взялся за меня:
– Завтра мы идем на первомайскую демонстрацию!
– А что я пойду? Я же беспартийная.
– Не спорь! Все честные люди должны быть там.
Когда мы вышли на Красную площадь, и он увидел вождей – он так возбудился, больше, чем в нашу первую брачную ночь.
– Почему ты молчишь? – говорит он мне. – Приветствуй наше правительство!
Так я уже шла за ним и кричала: «Пламенный привет! Пламенный привет!». Не могла же я им прямо сказать: «Чтоб вы сгорели!».

At night, my Izya didn’t sleep and didn’t let me fall asleep either. No, not because of the reason you have in mind. No, he was worried about something else entirely: he wanted communism to triumph in the entire world. Although I’ve no idea what the world has done to him that was so bad, that he wanted this to happen! But it wasn’t enough that he wasn’t right in the head; no, he had to start on my case too:
“Tomorrow, we’re going to the May the First demonstration!”
“Why should I go? I’m not a member of the Communist Party.”
“Don’t argue! Every honest person should be there.”
When we came out onto the Red Square, and he saw the leaders–he got so excited, more than he had been on our wedding night.
“Why are you silent?” says he to me. “Greet our government!”
And so I was just walking behind him and yelling, “You’re FIRE! You’re FIRE!” I couldn’t tell them straight, now could I, “I wish you would all burn down!”

Кончилось все тем, что он пришел с партсобрания и говорит:
– Собирайся. Мы едем поднимать целину.
– Что мне поднимать? Я, слава Богу, ничего не роняла.
– Не спорь. Меня посылает партия.
Я ему говорю:
– Изенька, партия тебя уже столько раз посылала. Может, и ты ее один раз пошлешь?
Когда он это услышал, он весь затрясся, обозвал меня контрой и ушел навсегда. Надо сказать, к его чести, что он ничего не взял, ушел буквально голый, прикрываясь своим партийным билетом.


And it all ended up with him coming home one day from a Communist Party meeting and saying,
“Pack your things. We are going to open up virgin lands.”
“Why should I open anything? I, thank G-d, haven’t closed anything.”
“Don’t argue. The Party is telling me to go.”
I said to him,
“Izya dear, the Party has told you to go so many times already. Maybe you could tell the Party where to go, just once?”
When he heard me say that, he just shook all over, called me a “kontra” and left for good. I must say, in his defense, that he took nothing with him; he left practically naked, covering himself with his party membership card.

Но я для себя решила: больше к партийному не подойду на пушечный выстрел. И мой второй муж, Лазарь, таки коммунистом не был. Он был деловой человек, гешефтмахер. Каждый вечер он ложился со мной рядом и, нет, не то, что вы думаете, начинал считать:
– Зибн унд драйцих , ахт унд драйцих, нойн унд драйцих, ферцих !..

But for myself, I made a decision: I wouldn’t touch another Party member with a ten-foot pole. And my second husband, Lazar, was takkeh not a Communist. He was a businessman, a Gesheft-macher. Every evening, he would lie down next to me and, no, not what you have in mind, he would start to count:
“Zibn und dreißig, acht und dreißig, neun und dreißig, ferzig!.."

Причем, говорить по-еврейски он не умел, но деньги считал только на еврейском. Он, очевидно, полагал, что такое святое дело нельзя доверять русскому языку. Вот так и шло: я лежала рядом, а он считал:
– Ахт унд драйцих, нойн унд драйцих, ферцих!..

And, mind you, he didn’t know how to speak Yiddish, but when he counted money, he always did in Yiddish. He must’ve believed that such a sacred matter cannot be trusted to the Russian language. And that’s how it went: I lay next to him, and he kept counting:
"Acht und dreißig, neun und dreißig, ferzig!..”

Думаете, он считал доходы? Какой там! Он считал убытки. Такой он был ловкий, мой Лазарь. Каждый день он мне говорил:
– Дела идут плохо, надо ужаться в расходах! Надо ужаться в расходах, дела идут плохо!
Я уже не выдержала, спрашиваю:
– Лазарь, я не поняла: так что мы теперь должны – больше занимать или меньше отдавать?
Нет, на себя он был широкий, но я у него не могла вырвать копейку на расход. В магазин я всегда ходила с мокрыми деньгами: так он плакал, когда их давал.
Исчез он, как и появился, прихватив все, что у нас было на книжке.

Do you think he was counting up the profits? Nothing like it! He was adding up the losses. That’s how good a businessman he was, my Lazar. Every day, he told me:
“Business is going badly, we must cut expenses! We must cut expenses, the business is going badly!”
Finally, I couldn’t take it anymore and asked him,
“Lazar, I don’t quite understand–what must we do now: borrow more, or repay less?”
And, for his own needs, he spent freely, but I could hardly get a penny from him for household expenses. When I went to the grocery store, my banknotes were always wet: that’s how hard he cried when he gave them to me.
He disappeared the same way he had appeared, and he took everything we had in our bank account with him.


После этого я решила – хватит! Мне нужен простой человек, лишь бы он меня любил. И мой третий муж – Нёма, меня-таки любил. Очень любил. Больше меня он любил только водку. А вы знаете, что такое аид-а-шикер? Это хуже паровоза. Потому что паровоз еще можно остановить, а шикера – никогда!
Если бы я знала заранее, что он такой пьяница, я бы лучше вышла за русского. Тот хотя бы не закусывает. А мой Нёма любил и то и это.

After that, I decided that enough was enough. I need a regular guy, as long as he loves me. And my third husband, Nyoma, did love me. He loved me very much. The only thing he loved more than he loved me was vodka. And do you know what a Yid-a-shikker is? That’s worse than a steam locomotive. Because it’s possible, although difficult, to stop a steam locomotive, but you’ll never stop a shikker!
If I knew in advance that he was such a drunkard, I’d rather have married a Russian. Russian drunkards, when they drink, at least they don’t eat. But my Nyoma liked to do both.

Трезвый, по-моему, он не бывал никогда. Бывало, заявляется домой в час ночи. Я спрашиваю:
– Где ты был?
– Я?.. Играл в шахматы.
– Да? А почему от тебя пахнет водкой?
– А чем от меня должно пахнуть? Шахматами?
Но это еще цветочки. Один раз он пришел такой пьяный, что не смог попасть ключом в замок. Еле вошел в квартиру и закричал:
– Роза! Роза! Дай мне зеркало! Я хочу посмотреть, кто пришел.

I don’t think he was ever sober. Often, he would come home at 1 am. I would ask him,
“Where have you been?”
“Me? Oh, I was playing chess.”
“Were you now? Why do you smell of vodka, then?”
“What should I smell of? Chess?”
But that sort of thing was the least of it. One time, he came home so drunk that he couldn’t get his key into the keyhole. He managed to stagger inside and yelled,
“Roza! Roza! Give me a mirror! I wanna see who just came in.”

Уж я его стыдила, и пугала. Говорила:
– Нёма, как ты не боишься? По радио говорили, что у нас от водки умирает каждый четвертый.
Он говорит:
– Ха! Интересное дело! Пьем на троих, а умирает четвертый.
На меня как на женщину он вообще не обращал внимания.
– Нёма, – говорю, – между прочим, сегодня в трамвае трое мужчин поднялись и уступили мне место.
– Ну и что? Ты поместилась?
Наконец я не выдержала и сказала:
– Все, хватит! Выбирай: или я, или водка!
Он подумал и говорит:
– А сколько водки?
И мы разошлись, как в море корабли. Причем море было из той водки, что он выпил за свою жизнь.

I tried as best as I could to break him of his habit. I tried to shame him, and to scare him. I kept telling him,
“Nyoma, how can you not be afraid? They said it on the radio–every fourth person in our country dies because of vodka.”
He says,
“Ha! A curious thing, that! We drink vodka in groups of three, but it’s the fourth person who dies.”
He didn’t pay any attention to me as a woman.
“Nyoma,” I say to him, “by the way, today, in the tram, three men got up and gave up their seats to me.”
“So? Did you have enough room to sit down?”
Finally, I couldn’t take it any longer and I said,
“That’s it, enough! Choose: me or vodka!”
He thought about it and said,
“How much vodka?”
And we parted ways, like ships on the sea. And that sea was composed of all the vodka he’d drunk over the course of his lifetime.

После этого я для себя решила: «Все, хватит! Лучше жить одной, чем так мучаться». Но на свою беду я встретила старую мамину подругу, профессиональную сваху. Она сказала:
– Деточка! Тебе нужен пожилой еврейский муж без недостатков.

After that, I decided for myself, “All right, enough! It’s better to live alone than to suffer like this.” But, to my cost, I met an old friend of my mother’s, who was a professional matchmaker. She said,
“Girlie! You need an elderly Jewish husband without bad habits.”

Я как дура согласилась и на следующий день она привела Натана. Что правда, то правда: он был действительно пожилой. Правый глаз у него немного косил, на левую ногу он слегка прихрамывал, зато на спине у него был небольшой горб. Я ей тихо говорю:
– Слушайте, а получше у вас не нашлось?
Она отвечает:
– Говори громче, он все равно ничего не слышит.
– Я говорю: почему он такой старый?
– Старый? Ну так что? Муж – это же не курица, вы его не будете варить. И потом, не такой уж он старый. Как говорится, мужчина в самом соку.
Не знаю, может, он и был в соку, но сок был явно желудочный.
Уж не помню, как она меня уговорила, но я сказала «да». Что касается недостатков, то она меня не обманула: он не пил, не курил и почти не дышал. Вел он себя, как маленький ребенок, просто шагу без меня не мог сделать.

Like a fool, I agreed, and she brought Nathan over the next day.
He was indeed elderly, that part was true enough. His right eye was a little cross-eyed, he was slightly lame in his left leg, but to compensate, he had a small humpback. I said to her quietly,
“Listen, that’s the best you had?”
She says,
“You can speak more loudly, he can’t hear anything anyway.”
“I said, why is he so old?”
“Old? So what? A husband is not a chicken, you’re not going to boil him, are you. And then, he’s not so very old. As they say, a man in the prime of his life.”
I don’t know, maybe he was in the prime of his life, but this prime…it seemed rather second-hand.
I don’t remember how she even talked me into it, but I said “yes”. As the bad habits went, she hadn’t deceived me: he didn’t drink, he didn’t smoke and he hardly even breathed. He behaved like a young child, he could hardly take a step without me.

Помню, принесла я из прачечной его рубашки. Он зашел с ними в спальню, кричит:
– Роза! Роза! Нам подменили в прачечной рубашки! Посмотри, какой маленький воротничок, я задыхаюсь!
Я посмотрела и спрашиваю:
– Что ты орешь?! Причем здесь воротничок? Ты же продел голову в петлю от пуговицы.
Словом, помощи от него не было ни на грош. Бывало, ждем гостей, я кручусь по дому, готовлю, убираю, накрываю на стол. Он – сидит в трусах, смотрит телевизор.
– Натан, – говорю, – что ты сидишь в трусах? Оденься! Через пять минут придут гости.
– Ну и пусть придут! Пусть увидят, какой я худой, как ты меня плохо кормишь.
– Да?! Тогда уже сними и трусы. Пусть они увидят, что тебя вообще не за что кормить!
Кончилось тем, что весной у него начался авитаминоз, и врач ему прописал делать уколы.

I remember one time I brought his shirts from the dry cleaner’s. He took them to the bedroom and yelled,
“Roza! Roza! They switched our shirts at the dry cleaner’s! Look how small the collar is, I’m choking!”
I looked and asked him,
“What are you hollering about?! What does the collar have to do with it? You’ve stuck your head through the buttonhole, that’s why.”
In short, I didn’t get a bit of help at home from him. Sometimes, we’d be expecting guests, I’m running around, cooking, cleaning, laying the table. Him–he’s sitting on the couch in his underpants, watching TV.
“Nathan,” I say to him, “why are you sitting there in your underpants? Get dressed! The guests will be coming in five minutes.”
“Let them come! Let them see how thin I am, how badly you feed me.”
“Oh yes?! Then take off the underpants, too. Let them see that you have nothing that deserves feeding!”
In the end, what happened was that he developed a vitamin deficiency, and the doctor prescribed vitamin shots to him.

После пятого укола он сбежал вместе с медицинской сестрой. И я не удивляюсь: в его возрасте сестра важнее, чем жена.
А вы думаете, еврейский муж – это подарок. Правильно говорила моя сестра Фира:
– Еврейский муж – это загадка, потому что никогда не знаешь, что с ним делать. Положишь его на себя – он засыпает, положишь под себя – задыхается, положишь набок – смотрит телевизор, поставишь на ноги – его и след простыл: побежал к своей мамочке жаловаться на жену!

Автор: Аркадий Хайт

After the fifth shot, he ran away with the nurse. And I’m not surprised: at his age, a nurse is more important than a wife.
And you think that a Jewish husband is a wonderful gift. My sister Fira was right, when she remarked,
“A Jewish husband is a riddle, because you never know what to do with him. If you put him on top of yourself, he falls asleep, if you put him underneath yourself, he can’t breathe, if you put him beside yourself, he is watching TV, if you stand him up on his feet, he’s gone before you know it: because he ran to his mamma to complain about his wife!”

Author: Arkady Hait